ФРОНТОВОЕ ВЕЗЕНИЕ
В 1942 году 1-е Ростовское артиллерийское противотанковое училище прибыло к новому месту дислокации в Нязепетровск Челябинской области и приступило к набору новых курсантов. Под казармы училищу отвели две бывшие церкви. Под их сводами спали будущие артиллеристы на четырёхъярусных нарах. Внизу было нетерпимо холодно, а наверху – дышать нечем, поэтому через каждые десять дней курсанты менялись местами на нарах. Учились ровно шесть месяцев. Сдав экзамены и получив звания младших лейтенантов, выпускники отбыли на фронт. А училище еще раз перебазировалось, на этот раз в Челябинск.
Среди ушедших на фронт выпускников были семь юношей из города Копейска. Шестеро из них погибли. И только один, Николай Петрович Калашников, вернулся домой победителем с орденами Александра Невского, Красного Знамени и тремя – Отечественной войны. В настоящее время он – полковник в отставке, возглавляет комитет ветеранов войны Калининского района Челябинска.
Недавно Николай Петрович с женой Ниной Егоровной принимали самых дорогих гостей – старшего сына Владимира, подполковника, и младшего сына Вячеслава, старшего лейтенанта. В беседе за семейным столом, вспоминая о былых годах, Владимир вдруг спросил:
– Папа, почему ты нам ничего не рассказывал о своем участии в Великой Отечественной войне? Сколько раз тебе приходилось бывать на волоске от смерти?
– Много раз, на войне каждый день подстерегала опасность, – ответил Николай Петрович и, усевшись поудобнее на диване, начал рассказ о событиях, которые в мельчайших подробностях остаются навсегда в памяти человека, пережившего их.
«Свою трудовую деятельность я начал подростком в 1940 году на Копейском оборонном заводе, изготовлявшем снаряды 203-го калибра. В цехах с вредными условиями труда заводчане работали тогда по 4 и 6 часов в сутки. Молодые производственники по вечерам учились в общеобразовательных школах, на технических курсах, посещали спортивные секции и кружки художественной самодеятельности. Во Дворце культуры и в парке всегда было многолюдно и весело, демонстрировались кинофильмы: «Волга-Волга», «Цирк», «Большая жизнь», «Аринка» и другие, постоянно выступали с концертами самодеятельные артисты. Все радовались быстро улучшающейся жизни и каждый год ожидали правительственное сообщение об очередном снижении цен. Но грянула война, и завод перешел на особый режим работы. Теперь здесь изготовляли почти все виды боеприпасов, снаряды и мины разных калибров, авиационные и глубинные бомбы.
Корпуса снарядов, мин и бомб поступали с других заводов. В первом цехе их внутреннюю поверхность шлифовали, полировали, обезжиривали спиртом и покрывали лаком. А в это время в заливочном цехе при помощи горячего пара плавили взрывчатое вещество тротил. Шемозаторщики в специальных бачках перемешивали его деревянными веслами до тех пор, пока не получались мелкие кристаллы. После чего тротил заливали в снаряды, давали им сутки отстояться, остыть. И в специальной камере высверливали лишнее, уже затвердевшее, взрывчатое вещество. Затем в мортирном цехе мортирщики устанавливали свинцовые прокладки и завинчивали дно снаряда.
Всюду соблюдалась строжайшая техника безопасности. Рабочие в цехе пребывали в резиновых калошах белого цвета, инструмент использовали только изготовленный из цветных металлов. Пол в цехе, слегка наклонный, всегда поддерживался во влажном состоянии. Делалось все необходимое, чтоб избежать искры. Но несчастные случаи бывали. В 1942 году один из цехов вместе с рабочими взорвался. От него осталась лишь огромная яма. Меня же незадолго до взрыва перевели из этого цеха на работу в службу военной приемки. И тем самым я избежал гибели, впервые почувствовав дыхание смерти.
Люди на заводе работали самоотверженно, понимая, что солдатам на фронте еще труднее. У рабочих, имевших дело с тротилом, волосы становились рыжими, а губы синими. А рабочих, соприкасавшихся с пикриновой кислотой, можно было издалека отличить по неестественному цвету лица. Особенно вредной была смесь для бронебойных снарядов. Рядом с участком ее разлива всегда дежурила скорая медицинская помощь. В случае чего – сразу в больницу. Правда, таких снарядов для ВМФ изготовлялось немного.
Несмотря на тяжелые условия работы, в цехах наряду с мужчинами работали женщины. А когда завод получил заказ на изготовление снарядов малого калибра для авиационных пушек, организовали новый цех, в котором работали одни дети 12-14 лет из эвакуированного с запада детского дома. Обувь им сшили из брезента на деревянной подошве. Взрослыми в этом цехе были только мастера.
В 1942 году, когда исполнилось восемнадцать лет, мне вручили повестку в армию и направление в артиллерийское училище. Будучи на фронте, мы к 76-миллиметровым пушкам получали снаряды почему-то только с Копейского завода. С трепетом в душе наблюдал я, как открывали ящики со снарядами, надеясь увидеть там какую-нибудь записку от земляков. Но, увы, пересылать таким образом письма на заводе не разрешалось.
Второй раз я оказался на грани смерти в первый же день моей службы в должности командира взвода управления. Тогда мы с командиром батареи Комаровым допустили грубую ошибку в выборе наблюдательного пункта, которая едва не стоила нам жизни. Пехота наша в тот день находилась на окраине большого села, километров в 30 от Новозыбково. Здесь же стоял подбитый танк. Сорванная с него башня валялась на земле. Бронированная машина – это то, что нам надо, решили мы и расположились в танке. Развернули приборы. Связисты выкопали под танком окоп и протянули связь. Мы не учли того, что танк, хотя и подбитый, слишком заметная мишень на поле боя. Немцы нас легко засекли и открыли навесной огонь из минометов, стараясь забросить мину вовнутрь танка через проем, образовавшийся на месте сбитой башни. Вначале мы пытались навести огонь своих батарей на огневые точки врага и подавить их, но связь почти сразу же прервалась. И мы сидели в танке, с ужасом поглядывая на клочок голубого неба, видневшегося через проем, откуда вот-вот могла прилететь мина.
Но нам повезло: быстро стало темнеть, немцам не удалось миной попасть в проем. Вечером, покидая танк, мы увидели вокруг столько воронок от мин, что пересчитать их было невозможно. До конца войны помнил я этот случай и старался не допускать подобных просчетов.
Третье неприятное происшествие произошло со мной где-то на подступах к Мозырю и Калинковичам. В тот день по приказу командира батареи мы заняли наблюдательный пункт в первой траншее переднего края. Враг непрерывно обстреливал наши позиции из пулеметов и минометов. Траншеи же вместе с бруствером имели глубину всего 50-60 сантиметров. Копать же глубже не позволяли грунтовые воды. Поэтому в Траншее можно было только сидеть или находиться в полу-лежачем положении. А мороз, хотя и не уральский, заставлял двигаться, вставать на ноги, чтобы согреться.
Днем следующего дня противник вновь начал интенсивный обстрел. Один из снарядов перелетел через наши головы и, едва коснувшись земли, разорвался всего в полуметре на другой стороне траншеи. По-видимому взрыватель его был поставлен на осколочное действие, так как в землю он не углубился и во все стороны разлетелось множество осколков. Но вот что удивительно: ни один из них нас не задел. Зато оглушило так, что из-за появившегося шума в голове я почти ничего не слышал.
В медсанбате, после своеобразного консилиума, врачи приняли решение отправить меня в тыл. А это означало, что возможно навсегда я должен был расстаться со своей батареей, ставшей для меня более чем родным домом. Странные чувства овладели мною. Я, не говоря ни слова, встал и ушел в свою часть. С товарищами на батарее разговаривал с помощью блокнота и карандаша. А когда чуть не попал под машину с катюшей, выходившую на боевую позицию, командир орудия Чесленко взял надо мною «опеку». В его расчете я находился фактически в качестве рядового бойца около месяца.
В середине марта 1944 года мы еще продвинулись немного вперед и захватили село, расположенное на возвышенности, вокруг которой на многие километры простирались болота. Все постройки в селе были разрушены и сожжены. Частично уцелевший дом занял командир пехотной роты со своими службами. А мы устроили себе блиндаж под штабелем бревен, приготовленных кем-то, вероятно, для строительства дома. В нескольких метрах от него выкопали наблюдательную ячейку и установили с ней телефонную связь.
В блиндаже и в проходах к нему в тот роковой момент нашли приют, кроме нас артиллеристов, пехотинцы, связисты, разведчики, укрывающиеся от шальных пуль. Солдаты угощали друг друга махоркой, делились новостями, полученными из дома, лейтенант Фефелин лихо играл на гармошке. И вдруг немцы начали артобстрел. Разведчик доложил по телефону, что видит вражеский бронепоезд. Его тяжелые снаряды пролетали над нами и падали в болото, углублялись в него и там взрывались, вроде бы не причиняя никакого вреда, но земля при этом ходила ходуном.
– Пойдем пугнем его, – сказал командир батареи Комаров.
Мы по траншее прошли в наблюдательную ячейку, настроили приборы, определили место нахождения бронепоезда, подготовили данные для стрельбы, командир снял телефонную трубку, чтоб вызвать огонь батареи на непрошенного гостя, а телефон – молчит. Связи нет. Связист побежал в блиндаж выяснять в чем дело. И тут же вернулся обратно со словами:
– Блиндажа нет, а бревна разбросаны.
– Как нет?
Мы бросились к блиндажу и увидели в земле круглое отверстие от входа снаряда, который под углом, пробив земляную стенку, влетел в блиндаж и там разорвался. Все 15 человек, находившиеся в блиндаже, превратились в мелко порубленное мясо. А те, что находились в проходе, вдобавок оказались еще и спрессованными обрушившимися стенками траншеи. Мы с Комаровым переглянулись. Ведь здесь только сейчас все были живы. Случайность оградила нас от их участи.
25 июня 1944 года в районе Бреста все орудия нашей батареи вели огонь по наступающему противнику. Впереди было открытое поле, по нему пошел вперед навстречу врагу штрафной батальон. В это время меня вызвали к телефону. Телефонист находился в одиночном окопе рядом. Я вылез из траншеи и уже собирался спрыгнуть к телефонисту, как услышал шуршание мины. Что-то удержало меня от дальнейших действий, и я решил вернуться на свое место, но не успел. Раздался взрыв. Мне чем-то сильно обожгло руку. Когда дым и пыль развеялись, я увидел, что мина попала прямо в окоп телефониста. От него остались лишь ноги в сапогах, а все остальное было разорвано на мелкие кусочки.
Меня же осколки, пройдя через земляную бровку и значительно потеряв убойную силу, коснулись лишь слегка. Исполосовали документы в кармане, а осколок, попавший в наружную часть кисти правой руки, не смог ее даже пробить насквозь и торчал из ладони черной железякой.
В госпитале, после того, как удалили осколок и наложили гипсовую повязку, я обнаружил, что все мои документы и письма, лежавшие в кармане, пропали. Среди документов находилась карточка кандидата в члены ВКП(б). Я об этом доложил замполиту госпиталя.
– А ты поищи их во дворе, – посоветовал он мне.
Я вышел во двор, походил по закоулкам и, надо же быть такому, нашел.
Вот из таких маленьких везений складывалась вся моя фронтовая жизнь. Пройдя через невероятную мясорубку, мне удалось возвратиться домой живым.
На фронте и днем, и ночью я, как и все, постоянно испытывал три жгучих желания: первое – это остаться живым, второе – получить письмо, не важно от кого, но с родины, и третье – хоть раз хорошо выспаться. А когда южнее Берлина в лесу среди ночи нас застала весть об окончании войны, сон как рукой сняло. Все палили вверх из своего оружия, и никто не хотел идти спать.
Утром, сдав, у кого имелось, трофейное оружие и трофейные спиртные напитки, мы построились и пошли на Эльбу купаться.
Уже после победы мне довелось побывать в самом Берлине. С товарищами полазили по этажам рейхстага. С крыши его особенно хорошо были видны масштабы разрушений города. Скульптурная группа коней, стоявшая на карнизе главного здания фашистского рейха, была вся исписана автографами наших солдат. Поставил там и я свою подпись. На память.
Попов, Л. А. Годы, опалённые войной. Кн.3 / Л. А. Попов. – Челябинск, 2005. – С. 119-124.