РАССКАЗ АРТИЛЛЕРИСТА
Дмитрий Петрович Кандеров родился 17 ноября 1925 года в казачьем поселке Кочердык. В 1942 году работал на ЧТЗ. В 1943 году добровольцем ушел на фронт. Обратно вернулся с орденом Отечественной войны и с двумя орденами Красной Звезды. Теперь при встречах с молодежью, отвечая на вопросы ребят, он стремится познакомить их с героикой прожитых лет, с позиции солдата рассказать об отдельных мгновениях войны, названной Великой Отечественной. Один из таких его рассказов приводится ниже.
«Моя пушка модели ЗИС-2 предназначалась главным образом для истребления вражеских танков, имела калибр 57 миллиметров, весила 1150 килограммов, при стрельбе подпрыгивала, а ствол ее откатывался назад. И здесь мне, как наводчику, нужно было быть особенно внимательным, так как окуляр прицела хотя и имел резиновый ободок, но, если вовремя не среагировать, мог так сильно ударить, что не миновать синяка под глазом. Расчет орудия составлял семь человек: командир, наводчик, замковый, заряжающий, подносчик снарядов и правильные. Все мы к своей пушке относились бережно, как к боевой подруге, как к человеку и даже больше: ухаживали, чистили, смазывали ее, ведь от того, как пушка вела себя в бою, зависели наши успехи, неудачи и даже жизнь. Однажды разведчики обнаружили выходящую из селения колонну вражеских солдат с артиллерией, автомашинами и повозками. Выкатив свою пушку на позицию мы открыли огонь. Как учили нас командиры, вначале ударили по головной части колонны, затем перенесли огонь в хвост колонны, а уж потом стали громить ее середину. Наша пушка работала, как часы, подносчик едва успевал подавать снаряды. Среди гитлеровцев началась паника. Снаряды ложились точно в цель, разрывались, поднимая в воздух клочья и щепки того, что только именовалось колонной. Над землей образовалось облако пыли и дыма. Через прицел своей пушки я видел, как фрагмент не то мотоцикла, не то повозки, высоко подброшенный взрывной волной, переворачиваясь в воздухе, полетел в сторону селения и рухнул на его окраине. Разгром был полный. Чувство небывалого торжества победы овладело мною. Я не удержался, выскочил вперед своего орудия, чтобы не через прицел, а воочию увидеть всю панораму боя, перевернутые набок вражеские пушки, горящие автомашины и разбегающихся во все стороны гитлеровцев.
На другой день наша батарея продвинулась на несколько километров вперед и заняла новые позиции на выходе из небольшого польского села. Мы не успели по-настоящему осмотреться, как прибежал посыльный и доложил, что у нас в тылу, с той стороны, откуда мы только что прибыли, к селению движется колонна немцев. Командир батареи приказал всем орудийным расчетам со стрелковым оружием сосредоточиться за двумя жилыми домами на окраине села и приготовиться к рукопашному бою.
Немцы, человек пятьдесят, шли по полю двумя цепочками и гнали впереди себя двух коров, прикрываясь ими на случай встречи с заминированными участками. Когда они поравнялись с домом, за которыми мы их поджидали, командир подал команду, и, словно гром среди ясного неба, раздался сплошной треск автоматных очередей. Ведя огонь на ходу, мы бросились на противника. Я стрелял до тех пор, пока были в диске патроны. Сразил одного гитлеровца – он упал, прошил очередью второго, гляжу, а первый поднимается с земли... Все произошло молниеносно и совершенно неожиданно для гитлеровцев. Они успели ответить лишь двумя-тремя выстрелами, как были все уничтожены, за исключением двоих, которых мы взяли в плен и привели на батарею. Потом выяснилось, что наша батарея слишком далеко выдвинулась за линию фронта и получилось так, что позади нас, слева и справа, оставались немецкие части. Но инициатива тогда уже принадлежала Красной Армии. Советские войска вели наступление по всему фронту. И вскоре рубежи нашей обороны выровнялись.
В феврале 1945 года мы ворвались в польский город Дзедицы и половину его кварталов очистили от оккупантов, другая половина находилась в руках противника. На улицах развернулись ожесточенные бои. Стоял страшный грохот, треск, смрад, и казалось, что земля качается под ногами. Наше орудие стояло посредине мостовой. «Это же “тигр”», – услышал я голос командира и метрах в двухстах увидел, как между домами мелькает башня танка с белым крестом. А за каждый подбитый немецкий танк командиру и наводчику полагались премиальные по 500 рублей и по 250 рублей – остальным артиллеристам расчета. Это правило в завершающем году войны соблюдалось твердо, деньги перечислялись на личные счета артиллеристов без задержек. Положив правую руку на рычаг спуска, я ждал, когда танк появится из-за угла дома, рассчитывая тут же вмазать ему бронебойным. И уже увидел передний срез танка, но вдруг раздался оглушительный взрыв и неведомая сила бросила нас на землю. Это вражеский снаряд попал в стену кирпичного здания на высоте примерно два метра. Я почувствовал сильный улар в затылок и резкую боль ниже левого колена, шапку сзади всю разворотило, а из-под левого глаза по лицу текла кровь. Ко мне подбежал санинструктор и стал перевязывать глаз. «Яшка, у меня же голова!» – кричу ему. А в это время второе орудие, стоявшее во дворе дома, расправлялось с немецким танком. Закончив перевязку, санинструктор сказал мне: «Иди прямо по дороге, через полтора километра увидишь справа нашу санчасть, там тебя встретят и отправят в госпиталь. А автомат свой отдай мне. у тебя его в госпитале все равно отберут, возьми мой карабин, сдай его там».
И вот, весь в бинтах, превозмогая боль, осторожно ступая на раненую ногу, иду я в указанном направлении мимо сгоревших домов, разбитых машин и мучительно размышляю: с одной стороны, необходимо идти в госпиталь, но с другой... Ведь я же тогда отобьюсь от своих, после госпиталя меня наверняка отправят в какую-нибудь другую часть. Прошел полтора километра, два – нигде никакой санчасти нет. Стало быстро темнеть. Подошел к двухэтажному дому – в нем располагались солдаты-пехотинцы. Они встретили меня по-дружески. Их санинструктор сделал мне перевязку, кто-то сбегал на кухню, досыта накормили меня, но что-либо сказать о санчасти артполка никто ничего не мог. Я решил заночевать у пехотинцев. Разместился возле стены на соломе. Раны мои постепенно переставали ныть. Засыпая, я думал о своей батарее, о нашем дружном артиллерийском расчете и о нашей пушке с вмятинами от осколков на щите и на левой станине. Утром посчитав, что боль в затылке меня тревожит не особенно, на ногах рана тоже незначительная, глаз перевязан левый, а не правый, так что стрелять можно, я попрощался с пехотинцами и, опираясь на палку, пошел обратно в свою часть. Долечивался на батарее среди своих, на ходу.
Продолжая наступление, наш полк взял железнодорожную станцию Струмень. Мы закрепились у насыпи. Пушку свою установили во дворе усадьбы. Подпилили немного штакетник, чтобы не мешал стрельбе. Замаскировали пушку так, что издалека ее было трудно обнаружить. Утром немцы пошли в контрнаступление, впереди танки, за ними пехота. Передний танк, не замечая наше орудие, двигался медленно, сделав поворот, начали объезжать какое-то препятствие. Я поймал его в перекрестье прицела, взял чуть ниже башни в борт, где броня танка более уязвимая, и нажал на рычаг спуска. От выстрела зазвенело в ушах. Танк остановился, задымил и загорелся. И почти сразу немцы обрушили на наше орудие шквал огня. Они короткими перебежками, стреляя на ходу, подходили все ближе и ближе.
– Митька, давай картечью! – услышал я команду командира, а сам он подобрал снайперскую винтовку и открыл из нее огонь по наступающему врагу. Заряжающий подавал один за другим снаряды. Пушка исправно посылала их по назначению. Во второй половине дня, вероятно, получив подкрепление, противник усилил натиск. «Всем отступить за насыпь!» – поступил приказ командира батареи. Наш «додж», чтобы взять пушку на прицел, выкатил на мостовую. Замковый Николай Безрядин вскочил на крыло «доджа» и тут же был развален на две половины болванкой, выпущенной немецким танком. Эта же болванка угодила в кабину, разорвала водителя на части, выбросив его останки на капот, и разбила двигатель автомашины. Нам пришлось оставить свою пушку в полной исправности и отойти за насыпь. Все мы чувствовали тогда превеликую вину перед «боевой подругой», по-существу, сдав ее противнику. К вечеру, после того как сгустились сумерки и смолк шум боя, выяснилось, что из 24 орудий исправными в полку остались только два, а третье исправным было наше. Когда среди ночи командир батареи отдал приказ нашему расчету во что бы то ни стало прикатить пушку за насыпь вручную, я искренне обрадовался. Где ползком, где пригнувшись, двинулись мы на выручку своей пушке. Она, как и прежде, стояла на огневой позиции. Мы подошли к ней, попытались свести станины, а они не сводятся. Я крутанул маховичок, и тут же прогремел взрыв. Оказывается, здесь уже побывали немцы и заминировали пушку. Двое из нашей группы получили ранения. Теперь орудие с поврежденной казенной частью тащить на свою территорию не было смысла. Захватив раненых, мы двинулись в обратный путь. Наша пушка, освещенная лунным светом, как смертельно раненый боец, оставалась на поле боя, понуро склонив ствол к земле, словно кланялась нам на прощанье».
Вскоре 426-й истребительно-противотанковый артиллерийский полк, в котором служил сержант Д. П. Кандеров, получил новую технику и вновь продолжил наступление на запад. День Победы Дмитрий Петрович встретил в Чехословакии. В Челябинск возвратился в 1952 году. Работал на ЧТЗ фрезеровщиком. Окончил машиностроительный техникум, институт усовершенствования руководящих работников. На пенсию ушел с должности начальника участка ремонтно-механического цеха и долго возглавлял Челябинский городской совет ветеранов ракетных войск и артиллерии, объединяющий в своих рядах 860 человек, а это почти целый полк.
Попов, Л. А. Годы, опалённые войной. Кн.3 / Л. А. Попов. – Челябинск, 2005. – С. 92-96.