КАЗАК ВСЕГДА КАЗАК
Леонтий Григорьевич Кандалов выходец из казаков Нижнеозерной станицы Оренбургского казачьего войска. Срочную службу проходил в Челябинской авиашколе мотористом, мечтал быть летчиком, летать за облаками, делать головокружительные фигуры высшего пилотажа, но чтобы стать курсантом не хватало образования. После увольнения в запас работал шофером грузовой автомашины на Челябинском электрометаллургическом комбинате. Когда началась война, автотранспорт потребовался армии. «Перегони грузовик в авиашколу, сдай его по акту и возвращайся обратно», – сказали Л. Г. Кандалову на комбинате.
«Приезжаю я в авиашколу, – рассказывал Леонтий Григорьевич, – а там все знакомые, мои бывшие сослуживцы. Здороваются, расспрашивают, как жизнь движется на гражданке. Пришел командир, посмотрел на меня и распорядился: «Поставьте Кандалова на довольствие, он нам здесь нужен». Так я вновь оказался в Красной Армии. Время было тревожное, немец приближался к Москве. В авиашколе укомплектовали эскадрилью самолетов Р-5, бортовым стрелком одного из них определили меня.
Мы прибыли на защиту столицы осенью. Летали на низких высотах, обрабатывали огнем передовые позиции противника. К самолету подвешивали восемь небольших бомб, выходили на цель, летчик нажимал кнопку, и бомбы падали по назначению, а я добавлял огня из своего пулемета. Сделали шесть успешных вылетов, а на седьмом нас подкараулил «мессершмитт». Он подкрался к нам незаметно с солнечной стороны, я его только хвост увидел. Самолет наш клюнул носом и понесся к земле. Летчик всеми силами старался планированием дотянуть до своей территории. Ему это удалось, но удар о землю оказался настолько сильным, что нас с летчиком выбросило из кабин метров на пять. Вначале я ничего не почувствовал, а потом гляжу – кровь на рукаве.
К нам быстро пришла помощь, появилась автомашина, и нас увезли в госпиталь, где я пролежал до апреля 1942 года. После чего решением медицинской комиссии – «для службы В ВВС не годен» – меня списали в пехоту, так как из-за повреждения локтевого сустава рука моя до сих пор до конца не разгибается. Ранее я видел поле боя из кабины самолета, теперь с винтовкой наперевес ходил в наступление, спешно отступал, вновь шел вперед, вел бои среди болот под Старой Руссой и освобождал населенные пункты от оккупантов. Через некоторое время нашу часть перебросили под Мурманск, где я впервые увидел море и был восхищен его величием. Довелось наблюдать за морским сражением, развернувшимся далеко от берега, а вот самому послужить на флоте не пришлось. Вскоре поступил приказ всех солдат, имеющих специальность тракториста и шофера, откомандировать на пункт сбора для отправки в челябинскую школу механиков-водителей новых танков. Кандидатов в танкисты набралось человек двадцать. Я с нетерпением ожидал отправки в Челябинск и мысленно представлял себе встречу с родным городом. Но пришел какой-то майор, посмотрел мои и еще двоих трактористов документы и говорит: «А вам-то зачем ехать? Вы и так все знаете. Вот стоят тридцатьчетверки, принимайте их и осваивайте на месте».
После непродолжительной стажировки нас перебросили в район города Обоянь, где вскоре развернулись бои Курской битвы. В составе 237-й танковой бригады 31-го танкового корпуса мы встретили прорвавшегося со стороны Белгорода врага. Накануне командиры сообщили нам, что у немцев появились новые тяжелые танки типа «тигр», тот, кто сумеет уничтожить такой танк, будет представлен к званию Героя Советского Союза. О «тиграх» рассказывали невероятные истории, а на деле они оказались громоздкими и маломаневренными машинами. Двигатель советских танков работал на солярке, ау «тигра» стоял двигатель, работающий на первосортном бензине. Достаточно было хорошей искры, – и он горел. В первом же бою нашей бригадой было сожжено пять «тигров», но никому звание Героя не присвоили. Здесь, под Обоянью, в один из ясных солнечных дней мы буквально побывали на волоске от смерти. Лавина тридцатьчетверок катилась по полю. Навстречу нам двигалось примерно такое же количество немецких танков. Заговорила наша пушка. В танке запахло пороховым дымом. Я буквально слился с машиной. Сжав рычаги, наблюдал за полем боя, стараясь мгновенно исполнять команды командира, ведь в бою от четких действий механика-водителя зависело многое. Но вдруг раздался оглушительный удар в борт, машину словно перекосило, и двигатель заглох. Вражеский снаряд пробил броню, попал между баком и двигателем и разорвался. Поскольку экипаж прикрывала бронеперегородка, никто из нас не пострадал.
Не менее удивительный случай произошел во время боев в Карпатах. Мы тогда шли на помощь чехословацким партизанам. «Тигр» из засады произвел выстрел в лоб нашей тридцать-четверке. Болванка пробила броню, прошла между мною и сидящим рядом пулеметчиком, затем между ног командира, который в это время стоял в башне, попала в двигатель, пробила днище и ушла в землю. Мы покинули машину и под обстрелом, падая и поднимаясь, побежали в укрытие. Я обратил внимание на какие-то фонтанчики пыли, поднимающиеся вокруг нас, на странную тишину, на то, что все мои товарищи почему-то шевелят губами и не сразу понял, что оглох. Недели через две в госпитале слух у меня восстановился, говорил же я еще долго неважно.
После пребывания в госпитале меня признали негодным теперь уже и для службы в танковых войсках, но совсем не комиссовали, а пересадили на трехтонку Миасского автозавода. На ней я доехал до Берлина, а войну закончил в Праге. 24 июня 1945 года участвовал в Параде Победы на Красной площади в Москве, видел товарища Сталина».
Домой Л. Г. Кандалов вернулся с орденом Отечественной войны, двумя орденами Красной Звезды, орденом Славы 3-й степени, медалью «За отвагу» и до самой пенсии работал шофером на ЧЭМК. В 70-х годах он посетил родственников в Магнитогорске, встретил там свою односельчанку, которая в разговоре с удивлением спросила его: «Да как же это ты оказался на три года моложе меня, ведь мы с тобой с одного, 1912, года рождения, вместе пошли в школу, учились в одном классе?» Л. Г. Кандалов поинтересовался о своем дне рождении у отца. «Да знаешь, сынок, в конце двадцатых годов в нашем селе юношей-казаков забирали на лесозаготовки, мы не хотели отпускать тебя одного, поэтому с матерью записали тебя с 1915 года рождения, то есть на три года младше», – ответил отец.
Возвратившись в Челябинск, Леонтий Григорьевич долго думал: исправлять дату своего рождения или нет, и решил: пусть останется все как есть. В 2002 году вместе с детьми и внуками он планировал отметить свое 90-летие...
Попов, Л. А. Годы, опалённые войной. Кн.3 / Л. А. Попов. – Челябинск, 2005. – С. 53-55.