ЧТО НА ВОЙНЕ СТРАШНЕЕ?
Вечерело. Но из окон дома, выходивших на шумный 7-1 проспект, еще был виден чернеющий вдали массив подступившего вплотную к городу соснового бора. Последний луч солнца прорвался через вершины деревьев, неожиданно сверкнул в блестящих полушариях памятника академику Курчатову и угас.
Мы, четверо бывших фронтовиков, собравшись к квартире у своего собрата по оружию Владимира Васильевича, доцента местного института, не сговариваясь, молча проводили взглядом уходящее на покой светило.
Когда-то нас было семеро «братков», как называли себя после войны мы, однополчане. И нам, покалеченным, обожженным, но выжившим, казалось тогда, что после той войны мы обязательно будем бессмертными. Но, увы, один за другим стали уходить из жизни наши боевые товарищи, и теперь вот осталось нас только четверо уже довольно немолодых.
– Поредели, ребята, наши ряды... поредели, – прервал тишину Владимир Васильевич.
Стал он несколько грузноват, а был когда-то тоненький, как былинка, потом стал командиром стрелкового взвода, и, хотя теперь уже негустые черные волосы изрядно посеребрила седина, все так же молодо блестели его карие глаза. Как и прежде, заметным его делали лихие гусарские усы. За ним сохранилась с армейских времен кличка «Вовка-усач».
– Да... не поймешь, то ли лучшие уходят, то ли худшие остаются, – в своей обычной манере скаламбурил Михаил Иванович, невысокий франтовато одетый крепыш, известный в городе врач-терапевт. Мы все примерно одного возраста. Но Михаил Иванович (по-фронтовому Мишка-пулеметчик) выглядел молодцом. Лицо почти без морщин, и все та же, с рыжинкой, копна волос на голове. Наверное, богатство такое у него от неунывающего характера. Вот и сейчас, когда в комнате повисло тягостное молчание, вспомнились ушедшие из жизни товарищи-фронтовики, он нарочно громко сказал:
– Хватит нытье разводить. И вообще негоже отходить от наших традиций. Давайте вспомним «дела давно минувших дней», ведь собрались-то вместе в кои веки. И не будем наводить тоску. Поэтому предлагаю свой рассказ под заголовком «Первое крещение, или Как М. И. в войну вступил». М. И. – это, конечно, я.
Все дружно заулыбались.
– Только почему ты? – подал голос до этого молчавший Николай Петрович, как обычно рисуя что-то на листке бумаги. Был он ладный дядя, даже сейчас, когда уже за шестьдесят, высок, широкоплеч, с чуть грубоватыми чертами лица. Но серые, полные внутренним светом глаза, белозубая улыбка делали его мужественным мужчиной, называл он себя «свободным художником». Наш Колюня – талантливый и трудолюбивый и, наверное, поэтому по праву называл себя «свободным» – не зависимым от очередной конъюнктуры, групповщины и прочего.
– Мы тоже с очень храбрых приключений начали войну. – он обвел рукой нашу компанию. Ну да ладно, друг Миша, валяй!
– Помните, как мы выглядели после училища, свежеиспеченные лейтенантики? – начал свой рассказ Михаил Иванович. – Новое обмундирование: ремни скрипят, гимнастерка топорщится спереди и сзади, но начищенные до блеска сапоги, пуговицы горят ясным огнем. Нос кверху, «маршальский жезл в кармане» и девятнадцать лет отроду. Красота!
Мы понимающе переглянулись, каждый вспомнил свой «выход» на войну, и опять дружно заулыбались.
– Моей «альма матер» было Львовское пехотное училище, эвакуированное в Киров, – продолжал Михаил Иванович, – а в октябре сорок четвертого после окончания учебы я прибыл во Львов вместе с эшелоном выпускников училища в резервный офицерский батальон, поставлявший командный состав на Украинский и Белорусский фронты.
– «Командный», – хмыкнул Колюня.
– Не перебивать, прекратить разговорчики в строю... то есть за столом, – рявкнул доктор, и мы сразу присмирели.
– А оказались мы во Львове с Владимиром.
– Больше всего запомнилось, как мы ходили на танцы, – подхватил тот,
– И по бабам тоже, – опять не удержался Колюня под общий хохот.
– Приехали мы с северной стороны, – тоже улыбаясь, продолжал Михаил Иванович. – Там уже снег выпал, когда грузились в теплушки, а тут, во Львове, совсем другой мир. Благодать! Тепло! Гражданские в костюмчиках, как летом. Первое время нам все в диковинку было: и узкие улички с кирпичными, старинной постройки домами, и брусчатая мостовая, и тротуары из каменных плит, и певучий на слух западноукраинский говор с примесью польских словечек. К тому же, весь тамошний жизненный уклад частников был нов и непонятен. Львов в те времена был бойкий, прифронтовой город, где можно было за рубли и злотые купить все. Улицы – это бесконечный базар с каким-то восточным шумом и криками: «Камаки, камаки, цукор., цукор»... Здесь же частные кафе и костел, в котором идет служба. В общем, все это было для нас на первых порах совершенно непривычно.
Но шли дни, и мы стали осваиваться, привыкать. Даже как-то собрались и пошли на танцы. Мы с Вовкой, – кивнул он в сторону усача, – не решились бы на такую авантюру, по правде сказать. Но с нами в батальоне находился один старший лейтенант, который был легко ранен подо Львовом, лечился здесь в полевом госпитале. Он и уговорил нас пойти на вечеринку, заверяя, что город знает, как «свои пять пальцев».
– Так вот, – продолжал рассказчик, – еще засветло пришли в клуб. Помню, танцевали допоздна, не думая, что ждет нас по дороге в казарму. Но вот танцульки закончились, и надо было уходить. В вестибюле запомнился гардеробщик, который заискивающе так говорил: «Паны офицеры, паны офицеры», когда надевал на нас шинели, и протягивал руки, чтобы дали несколько злотых. Это нас тогда здорово обескуражило – не привыкли мы к этому.
Домой шли, казалось, по мертвому, без единого огонька городу. Во Львове, который только что освободили от Фрицев, ночами было крайне неспокойно, гремели взрывы, строчили автоматы и пулеметы, случались пожары. Навсегда запомнилось, как той ночью подковки на каблуках наших сапог на всю улицу гулко выговаривали-подгоняли: «Быстрей, лейтенанты, быстрей, а то будет поздно...». Похожие на щели улицы и переулки, нависшие черные Фронтоны домов таили какую-то скрытую угрозу. Мы прибавили шагу, но вскоре позади нас послышалась осторожная дробь шагов: за нами кралось, видимо, несколько человек. Мы петляли по улицам, по выбранному маршруту, известному только нашему проводнику – старшему лейтенанту. Но ничего хорошего не предвещавший топот преследователей все нарастал. После очередного поворота едва успели юркнуть за угол, как темноту ночи разорвала длинная автоматная очередь. И тут случилось со мной что-то необъяснимое: тот страх, что сковывал душу еще минуту назад, отступил. Пули, ударяясь о стены домов соседней улицы, издавали совсем нестрашный звук – будто зазвенели колокольчики на разные лады. Эта новая, только что родившаяся мысль, вытеснила прежние ощущения.
– Ша, ребята, – шепотом сказал «старшой». – Сейчас я их, сволочей, угощу. И, немного привстав, он кинул что-то за угол дома. Только по оглушительным взрывам в этом каменном мешке мы поняли, что бросил он в сторону бандитов пару «лимонок».
– Представляете: ночной город, темнота, хоть глаза выколи, и эта ослепительная, гремящая вспышка, – Михаил Иванович вытащил из пачки сигарету, помял ее, но отложил, так и не прикурив, продолжил рассказ: – Можно ли считать этот случай боевым крещением – не знаю. Только знаю, что в ту ночь меня могли совсем бесславно убить, и не получилась бы у юного лейтенанта фронтовая биография. Не получил бы он свои ордена, не вогнал бы в гроб десяток-другой фашистов...
Михаил Иванович опять взял сигарету и на этот раз, прикурив ее, в раздумье произнес:
– А, может быть, другой случай: первая бомбежка стала действительно боевым крещением? Впрочем, теперь пусть Вовка расскажет про свои приключения.
– Да нет! Давай уж ты до конца рассказывай, раз начал, – пробасил тот.
– Ну ладно, я так я, – согласился Михаил Иванович. – Шло время. Раз за разом отправили из нашего подразделения на фронт многих из тех, кого я знал, в том числе и Володя уехал. Дошла очередь и до меня. Выдали документы, назначили старшего группы, и двинулись мы в 23-ю дивизию 1-го Белорусского фронта. Сначала ехали по железной дороге, дальше на попутном транспорте.
Вы, я думаю, прекрасно помните сплошной поток военной техники и людей в шинелях, идущих и едущих в сторону фронта, и обратный ручеек – из санитарных машин, повозок, легкораненых, а то и каких-то штатских.
Вот и мы едем на «захарчике» (помните, так называли наши ЗИСы). В кузов набралось нашего брата немало, скорость известно какая: в час по ложке. Время было где-то к полудню, ноябрь, как говорят на Украине, «лыстопад». Изморозь уже появилась на полях, деревья стояли сгорбившиеся, с пожухлой листвой. Серое, белесое, невысокое небо над нами. И вдруг, будто враз раздвинулась, серость неба, появилась голубизна. Я тогда вряд ли понял, почему стали бросать тревожные взгляды бывалые вояки на развидневшиеся небеса, только наблюдал сплошную человеческую реку, которая переливалась с бугра на бугор, и вдруг надрывный крик: «Воздух!!!».
Единый поток из машин, лошадей и людей сразу начал расслаиваться, все кругом заметались. Наш грузовик круто свернул вправо и запрыгал по целине в сторону растущих недалеко чахлых деревьев. «Прыгай», – скомандовал кто-то. И в это время над землей понесся разрывающий уши вой пикирующих самолетов. Ноги сами несли меня вместе с толпой подальше от дороги. Бешено стучало сердце: «Все, все... конец!!».
К счастью или к несчастью, но совсем близко за неказистыми деревцами оказался полуразвалившийся сарай. Позднее я рассмотрел, что на этом сооружении сохранилась только половина стропил с остатками соломенной кровли. Как меня в него занесло и, главное, зачем я полез в эту видимую хорошо для авиации цель – это я не знаю. Его величество страх загнал меня сюда, как кнутом. Набилось в это «укрытие» – как сельдей в бочке, лежали буквально друг на друге. Не один я растерялся от этих рвущих нервы, стремительных заходов «юнкерсов». Помню, как сейчас, только одно: забраться как можно глубже, прямо ввинтиться в земляной пол. Рев моторов, раскаты взрывов, чмоканье пулеметных очередей и летящих осколков, ржание обезумевших лошадей, крики перепуганных людей – все слилось в какую-то не поддающуюся пониманию какофонию. Казалось конца не будет этому ужасу. И вдруг совсем неожиданно среди этого дикого безумия послышался спокойный, насмешливый голос от самого входа в наше убежище:
– Да вы что, братья-славяне!? Спрятались, называется? Помирать – так с музыкой!
Он еще что-то говорил, не запомнил. Только уж совершенно неожиданно солдат запел неказисто, но громко, по-ухарски: «Живет моя отрада в высоком терему...». Этот с хрипотцой голос, простая, мирного времени песня понемногу начали нас отрезвлять. Людская куча стала рассыпаться, обозначились головы, руки, ноги... Некоторые отряхивали шинели, смущенно переглядываясь друг с другом. Я тоже поднялся, посмотрел вокруг. А вскоре и «юнкерсы» улетели. Михаил Иванович перевел дыхание.
– А знаете, друзья, я и сейчас думаю, что солдат рождается не обязательно в первой атаке, в первом бою, а тогда, когда пересилил свой страх, не совершая при этом подвига, вот так, один на олин. Конечно, и потом будет боятся смерти, но то уже будет по-другому. Думаю, вот тогда я получил первое боевое крещение, еще не добравшись до передовой, – закончил Михаил Иванович.
Мы молчали долго, потом кто-то тихо сказал:
– Молодец, Миша! Рассказал про то, о чем редко говорят вслух. На встречах ветераны чаще про то рассказывают, кто сколько самолетов сбил, пушек подбил, – об этом тоже надо говорить. Но надо рассказывать и про то, как удавалось эти самолеты да пушки сбивать нашему солдату, как он душой крепчал, опыта и мастерства воинского набирался, мужества друг у дружки. Помните, у Ольги Берггольц:
Когда прижимались солдаты,
как тени,
К земле и уже не могли
оторваться –
Всегда находился в такое
мгновенье
Один безымянный,
Сумевший подняться...
Годы, опалённые войной. (Вспоминают ветераны Челябинска) / составитель и редактор Л. У. Чернышев. – Челябинск, 1997. – С. 163-168.