НА КРЫЛЬЯХ САМОЛЕТА
Вспоминать, что произошло более полувека назад для нашего поколения, стало, конечно, сложновато: подчас многое уже подзабыто, да вроде кое-что и пересматривается с позиций сегодняшних дней.
А ведь тогда, нарушив договорные обязательства, фашистская Германия напала на нашу многонациональную страну, и нам пришлось вступить в смертельную схватку со зверствующим захватчиком. На фронте и в тылу почти каждый советский человек включился в борьбу с противником.
Было лето 1941 года. Я – сержантом, пулеметчиком заканчивал свою армейскую службу в пехотном полку в Монголии, куда попал с уральскими ребятами в 1939 году в конце боев на Халхин-Голе.
Многим из нас не было и 18 лет и, не успев даже принять воинскую присягу, некоторые навечно остались на тех монгольских просторах.
И вот 22 июня, выходной день, в разгаре спортивные полковые соревнования. Но около полудня раздалась команда: прыжки, бега и прочее прекратить и всем находиться в казармах – в наших землянках. Что, почему и на какое время – было не объяснено и стало как-то тревожно. Только на рассвете 23 числа на батальонном митинге нам объявили, что Германия напала на нас, что началась война. И почти все выступающие, в том числе и я, осуждая вероломство агрессора, настойчиво просили, чтобы незамедлительно нас направили на запад, в бой, а то фашистские войска разобьют, а мы в этом деле не будем участвовать, хотя здесь, в Монголии, и приобрели кое-какой боевой опыт. Да и звучало постоянно из наших верхов мнение, что если кто нападет на нас, то противника будем бить только на его территории, никак не допуская на нашу. Вот как!
Ну а что было с нашей страной, с нашим народом, что мы все пережили, об этом уже и говорить особо вроде не нужно, ибо что творили фашистские воины, дойдя до Волги, Москвы и Ленинграда, написано много, как и о зверствах, грабежах, разбое и гибели советских людей. А вот о патриотическом участии в борьбе с этим неким цивилизованным зверьем надо и надо говорить без всяких прикрас и округлений. Правда, столько уже прошло времени, кое-что запамятовалось действительно, поэтому приходится вспоминать некими кусочками те тяжелые дни и события. Хочется пробежать кратко и по своей армейской и фронтовой биографии. Причем, если для нас тогда было почти все понятно, то для нынешней молодежи едва ли многое прошлое, самоотверженное понятно, да и не просто воспринимаемое.
Война. Она шла около 4 лет и почти все мужчины, да около миллиона женщин-девчат прошли через фронт, но немногие уже доживают до сегодняшних дней. К нам с женой судьба военная смилостивилась. А супруга с середины 1942 года была в армейских рядах. Нам повезло – остались живы, хотя многие рискованные боевые, сложные события пришлось испытать. Правда, ничего героического я не совершал, но добросовестно пытался выполнять свой армейский долг. Причем, не в пехоте, а в авиации, да и то во втором полугодии 1944 года попал на фронт, и не пулеметчиком, а летчиком.
Итак, из Монголии, из пехоты вместо фронта оказался в Иркутском авиатехническом училище. За полгода форсированно его закончил, немного механиком пообслуживал самолеты «СБ» и в начале 1942 года двинулся на запад. Однако в районе Омска оказался в школе летчиков. Закончил ее, но опять оказался с поворотом на восток – в Новосибирске, где в кратковременных тренировках на «ПО-2» готовили для полетов в тыл противника. Затем направили нашу летную группу в Москву, но вместо фронта пришлось летать, заканчивать Высшие курсы летной подготовки на «ЛИ-2». Закончил их одним из первых, и направили... комендантом ростовского аэродрома, с полной ответственностью за прием и взлет всех садящихся на его полосу самолетов. Да оказался еще командиром взвода обслуживания, который состоял из одних девчат, от радисток до метеорологов и авиамехаников. О, как было тяжело ими командовать и руководить!
И вот все же в сентябре 1944 гола наконец-то оказался во фронтовой части – в 50-м Гвардейском авиационном военно-транспортном полку, который находился в городе Клин. Прибыл туда в должности второго летчика, как называли «правого летчика», к командиру отряда, осетину по национальности, майору Арчегову, в его экипаж. Хороший был командир, хороший товарищ.
Полк на транспортных самолетах выполнял разные задания, в основном, с фронтовых аэродромов подскока и разных посадочных площадок. Он транспортировал всякий груз, почту, десантников, разведчиков и совершал бомбежку. Да, да, бомбил, ибо на прикрепленных под фюзеляжем самолетов четырех балках подвешивались 100-кг бомбы «ФАБ-100».
Везли четыре бомбы на внешних подвесках и бомбили указанные цели врагов.
Вот как оно было-то, поэтому несколько эпизодов и вспомним из тех фронтовых вылетов.
...Вечереет, посадка на аэродроме подскока и ожидание ночи. А вот и темнота непроглядная, территория Польши, иногда прорезаемая прожекторами. Самолет чуть вздрагивает, и летим в район Познани, Бреслау или других городов, примерно на трех километрах высоты, частенько оказываясь под зенитным огнем, особенно, когда выходишь на цель. Выполнив бомбометание в такой напряженной обстановке, все же как-то не испытываешь особого страха. А вот когда прилетишь на свой аэродром, то нервы основательно сдают, и начинаешь курить одну за другой несколько папирос или махорочных закруток, а ведь до этого не курил. Но как же быть спокойным, особенно, когда ходили некими потоками на цели. Хотя и ночь, но немецкие истребители тоже летали, да и сбивали наши самолеты. Мы видели в лучах наземных прожекторов, как некоторые самолеты наши стремительно сближались с землей, оставляя после себя густые шлейфы черного дыма. Но что же нам-то делать – только вперед, ведь ничем не поможешь. Вперед, на боевой курс и сброс бомб. Вот так только можно было отомстить за гибель товарищей и попрощаться с ними. А когда прилетаешь на свою базу, залазишь на нары, то уже не ощущаешь своего соседа, да даже и трупа не увидишь его, ибо погиб-то не в каком-то окопе, а разбился на куски, упав с высоты на землю. Хотя вот сколько прошло времени, но, вспоминая о погибших товарищах, видишь, представляешь их молодыми, бодрыми и решительными.
Летали, бомбили, вроде проносило, но вот однажды вражеский снаряд попал и в наш самолет, прямо в нос, разбил и отбросил приборную доску на нас с майором Арчеговым. Особо досталось ему: лицо, глаза, привело в некое обморочное состояние. А мне на левой ноге содрало всю кожу от колена до ступни, правда, не сломав кость. Я с большим трудом, одной правой ногой и без всяких приборов (подвезло, что начало рассветать) привел и посадил нашу машину. За это похвалили, рану мою обработали, и я пару недель ковылял на своем аэродроме, отказавшись от госпиталя. Но, конечно, летать не мог. Командир же мой оказался в госпитале на пару месяцев примерно, а я с неким прихрамыванием, но через полмесяца стал летать в экипаже капитана Сильченко (командир эскадрильи, но со званиями тогда не спешили). О, до чего же этот ас ж был во многом для нас примером! А вообще, в нашем полку были весьма интересные люди. Вот в одном экипаже муж – командир, а жена правый летчик. Он в воздухе командовал, а на земле она, не разрешая ему ни курить и не выпивать даже те 100 граммов, которые были положены каждому воину. А какая же красивая летчица, артистка просто, была у нас Женя Мартынова, которая ни с кем из наших ребят близкую дружбу не допускала, а если были свободные часы, то уезжала к танкистам или артиллеристам. А как трудились наши девчата – авиамеханики и разные специалисты! Ныне просто поражаешься, вспоминая, как вооруженицы могли подвешивать 100-килограммовые бомбы на самолетные балки, как? Просто чудо!
Война шла, задания разные все нарастали и нарастали. Вот приземлились мы днем на поляну подо Львовом, на Украине и вскоре подошли машины с генералами и старшими офицерами, но с ними был пожилой мужчина в гражданском одеянии и молодая, лет 18-19 девушка, которую мы пригласили к нашему экипажу. Пришла, присела на предложенный ей самолетный чехол, разместив близко к себе сумку, наверное, это была рация, да и сама она, как позже сказали, – радистка. Но что было поразительно: не только откуда она и как ее звать – так и не сказала. «Ну для чего вам, ребята, знать как меня звать – Нина, Зина или Дина и где я родилась, жила?» – говорила она. Вот сколько уже прошло лет, как они выполнили задание, на которое мы их выбросили, да остались ли вообще живы – так и осталось все это неизвестным. А ведь до вылета, до заката солнца, мы не только с ней шутили, но даже напевали различные песни. Но вот наступила темнота, и с этими двумя пассажирами мы взлетели в район восточной Чехословакии, держа вначале курс через Польшу и Германию с последующим доворотом влево на место выброски. Летели. Все было нормально, и вот подошли к месту десантирования разведчика, а, возможно, и резидента разведывательного, с радисткой. А она-то, оказывается, ни разу в жизни не прыгала с самолета, а просто с тренировочной вышки. Но открыли дверь, уменьшили скорость самолета, и по нашей команде, он первый, за ним она ушли в глубину ночи, к земле, которая тогда была в руках врагов.
Но вспоминается и помнится, просто не забывается, причем, с тяжелым переживанием и другое, очень душевно – тяжелое. Ну вот, вынужденно, из-за нехватки горючего после боевого вылета, сели мы на отличный аэродром Зябровка, что под Гомелем (Белоруссия) и пока ожидали заправку, пошли в землянки, которые располагались в аэродромной зоне. Они оказались никем не заполненные, не заняты, а жили-то, располагались там совсем недавно наши пленные воины и плененные немцами партизаны, которые и соорудили эту, прямо сказать, классную взлетно-посадочную полосу. А после ее доводки их тут же, на границе полосы, и расстреляли всех, сбросив трупы в ими же вырытый большой ров.
О, какие только надписи и чем только ни прописаны-написаны, оставили эти погибшие наши люди на стенах, дверях и потолке: о том, что Родине они не изменили, прощайте, родные мама, папа и близкие люди и помните всегда о Пете, Ване, Остапе и других, с указаниями фамилий и даже адресами и просьбами не забывать их и куда, кому об этом сообщить. Вот, еще повторяюсь, что до сих пор эти надписи вызывают не просто какие-то жуткие ощущения, но и боль о наших ребятах, о наших людях, которые отдали свою жизнь во имя будущей свободы, разумной, радостной жизни, что теперь или как-то в общем вспоминается, да и то в некие юбилейные дни или даже и не произносится, не публикуется широко, учитывая нашу размежеванную государственность.
А как не вспомнить о самоотверженном труде наших людей. Вот иногда приходилось летать в тылы, в нашу глубинку фронтовую. Как сейчас, стоит перед глазами заводской аэродром в Самаре, где буквально все было заполнено произведенными самолетами – штурмовиками «ИЛ-10», а делали их, в основном, женщины и подростки 16-17 лет. Да, да!
Или вот попали в один из колхозов сибирских – и что? Угостили нас разными яствами и горячими напитками, которые производились тоже женщинами, а тракторы-то водили, в основном, их же дети, мужья все на фронте или уже в фронтовой земле. Угостили здорово, но без хлеба. «А где же он?» – спрашиваем мы. На что председатель колхоза, пожилой человек, сказал: «Весь хлеб, все колхозное зерно, кроме оставленного на посев, мы слали государству, а чтобы еще слать, то ходили по домам, прося сдать и личное зерно. И люди, все люди наши его сдали, питаясь теперь вместо хлеба картошкой». Вот оно как было тогда!
Но вот война к концу. А с каким напряжением в конце апреля и начале мая, уже днем, бомбили мы вместе с другими типами наших самолетов пристань и уходящие пароходы в Пилау (ныне это город Балтийск). Особо бомбили тех, кто бежал к пристани, к пароходам, причем, не только людей в форме, но и в гражданском одеянии, даже женщин с детьми. Бомбили. Была война и злость за наши все бедствия и гибель родных и близких людей. Ведь мой брат Виктор погиб в январе 1944 года на Украине под Винницей, а жены – Сергей, в декабре 1941 года под Ленинградом.
А вот и 9 мая 1945 года. Войне конец! Митинги. И я уже в офицерском звании, будучи командиром экипажа и комсоргом авиаэскадрильи опять взял слово, как тогда – в сорок первом.
Ну что говорилось-то? О Победе в Великой Отечественной войне над фашистскими завоевателями и о тяжелой утрате наших людей. Ведь погибло, как после подсчитали, более 27 миллионов людей в нашей стране, причем 9 миллионов на фронтах боевых действий. Вот она, эта война, наша Победа, как досталась. И провозглашалось, что, расправившись на Востоке с империалистической Японией, вообще покончим навсегда во всем мире с войнами.
Но так ли это произошло? Вот даже за 9 лет в Афганистане и то погибло |5 тысяч наших воинов. Говорим об этом, широко говорим, а ведь еще в других местах земли сколько погибло наших ребят – не знаем даже, ну а сколько же в Чечне –вообще молчим. Да как-то слишком «убедительно» вещаем и реагируем на расширение НАТО, забыв, как 23 августа 1939 года был подписан договор о ненападении у нас с Германией. Договор за подписью Молотова и Риббентропа.
Вот, пожалуй, и закончим наш краткий разговор, воспоминания рядового участника той далекой войны, которую не испытал, не перенес ни один из народов мира, как наши люди тогда.
Мне же пришлось исполнять свой гражданский и воинский долг на крыльях самолетов «ЛИ-2 и «СИ-47», испытывая не только огонь противника, а очень сложное физическо-психологическое напряжение. Ведь были такие боевые месяцы, когда налет составлял 250 часов, то есть более 10 суток «чистого воздуха». Ну а встретил войну в сержантском звании, начал, принял непосредственное участие уже в старшинском, а закончил гвардии младшим лейтенантом. Это звание нам, младшим командирам, летчикам в апреле 1945 года присвоил маршал авиации И. А. Худяков, когда вручал правительственные награды. Он – армянин по национальности – Ханферян, взял русскую фамилию в годы гражданской войны от комиссара полка, умершего от ранения на его коленях. Толковый был командующий армией, но в 1950 году, по приказу Сталина, был расстрелян.
Вот, пожалуй, на этом и закончим некоторые свои воспоминания о войне, которые не выходят из моей памяти и по сей день, как и у тех людей, кто прошел и испытал в боях или же в тяжелых тыловых деяниях во имя фронтовых победных свершений.
Источник: Годы, опалённые войной. (Вспоминают ветераны Челябинска) / составитель и редактор Л. У. Чернышев. – Челябинск : ПО «Книга», 1997. – С. 89-95.